"Ирис Конгресс Отель"

Коровинское ш., д.10

русский | english




главная

номера

бары и рестораны

контакты

БУТЕРБРОТ ОТ ДИОРА. 

				
				
				
   БУТЕРБРОТ ОТ ДИОРА.
   Конец красоты XX века.
   Показ осенне-зимней коллекции CHRISTIAN DIOR вызвал шок не
только у публики, но и у видавших на своем веку всякое модных
обозревателей.
   Сопровождаемый записанными на пленку стонами избиваемой кнутом
женщины, показ в парижской Школе изящных искусств проходил на
красном прозрачном подиуме, на котором была представлена
ироничная драма - итог века ХХ и прогноз века XXI. "Мода как
фетиш" - так озаглавил Джон Гальяно свою коллекцию для
прославленного Дома моды. Священник в вышитой золотом и затянутой
в корсет сутане. Невеста, сопровождаемая женихом в наручниках.
Дама с выбеленным лицом в шелковом кружевном корсете и веревкой
на шее. Другая дама в платье а-ля маркиза Помпадур с мышами в
пудреном парике. Кимоно, кожа а-ля "Ночной портье", военная форма
всех времен и народов. Смешение всех стилей, стран, религий и
пристрастий - и все для того, чтобы показать, что табу в красоте
больше не существует.
   57-летняя бывшая манекенщица, а ныне журналистка Бенедетта
Бардзини была приглашена принять участие в показе зимней
коллекции Christian Dior. Показ вызвал у нее весьма сложные
чувства:
   - Я иду медленно. Платье слишком длинное, слишком узкое.
Тяжелое. Чтобы освободить шаг, я легко поднимаю край одежды,
делая вид, что для меня это ничего не значит. Я загримирована под
женщину жестокую, непреклонную, властную. Я должна изображать
женское коварство: черствую холодную гарпию.
   Выхожу с юным блондином в офицерской армейской форме, которую
словно только что вытащили из центрифуги стиральной машины. Смяли
ураганом.
   Подиум - стеклянная лента. Свет ослепляет. Все вокруг обито
красным фетром. Мы - в парижской Школе изящных искусств. Повод -
показ Высокой Моды. Я, "злая мачеха", должна дойти до конца
дорожки, ни разу не споткнувшись. Иду на сверхвысоких шпильках.
Шарф вышит в тон одежде. Одежда весит почти 6 килограммов. К
счастью, освещение такое мощное, что я чувствую себя в
одиночестве. А на самом деле громадный зал набит битком: люди,
связанные с модой, с кино, французские интеллектуалы в поисках
вдохновения. Приготовления к показу модной одежды Диора,
созданной Джоном Гальяно, наверное, больше всего напоминают
подготовку к праздникам Версальского двора. У меня твердое
ощущение, что подобные торжества не могут быть продиктованы
требованиями современного рынка. И тем не менее ясно: на
протяжении веков моду определяет Париж, и веками Франция умела
выражать свою власть и политику, пользуясь одеждой как
инструментом. Сейчас сказали бы как "языком". Придворные
торжества носили характер политический.
   Словом, Париж по сей день представляет силу воланов, украшений
и неопритворства. И, уверяю вас, это действительно сила.
   Я на французском подиуме Диора и не вправе спотыкаться. На мне
безумно дорогое платье, целиком расшитое французскими руками. Я
показываю модернистский кошмар или же вымирающую аристократию.
   В моде женщины невероятного возраста - или слишком маленькие
(двенадцати-тринадцати лет), или переступившие порог пятидесяти
(вроде меня). В моде близнецы, потому что это - массовость и
клонирование, два чрезвычайно модных мотива. Меня пригласили в
силу аномалии, но также и потому, что мое лицо можно сделать
суровым, неприятным.
   В Дом Диора меня приглашали дважды. В первый раз - на примерку
ткани для платья, во второй - на показ.
   Дважды я лечу бизнес-классом, каждый раз в аэропорту меня ждет
шофер. Эта "роскошь" - за гранью моих понятий о жизни.
   Я никогда прежде не была в Доме Диора. Я пыталась понять,
почему это меня так волнует, и, думаю, могу объяснить свои
чувства впечатляющей судьбой такого талантливого человека, как
Кристиан Диор, который делает чудеса из великолепных тканей,
изобретает умопомрачительные фасоны, не имея, возможно, другой
цели, как дать свое толкование общества, с новой силой
возродившегося на руинах войны, после трагедии нацизма.
   И поскольку мода - неотъемлемое от французской сущности
выразительное средство, при помощи моды Париж и возродился в 1947
году.
   Вхожу в студию Диора. Мебель, книги - из его же 50-х годов.
Почтительная атмосфера к основателю Дома сохраняется, но
развешены и современные хлесткие работы Джона Гальяно,
наследника, тщательно выбранного деловым миром.
   Сегодня рынок требует от Дома изощренных показов, которые
заставили бы прессу говорить о себе. Требует создавать шум. Не
требует реализма или красивой и удобной одежды. Требует великой
мечты. Для массового зрелища предназначены показы (более или
менее шокирующие), они транслируются по каналу моды ("Fashion
channel") 24 часа в сутки. Отсюда: броскость, но не продажа. Как
будто бы роскошь - это вода из родника. И роскошь разливается по
стеклянной дорожке под мощным освещением. Разливается, выход за
выходом, порождая бурю эмоций у публики и панику у моделей:
некоторые закованы в жесткие корсеты и обернуты километрами
тканей. Модели (женщины и мужчины) так рассказывали сказку,
придуманную Гальяно и материализованную в выходах на четыре темы:
"Закон отца" (военные и полицейские правила), "Счастливая семья"
(буржуазное правило), "Травма" (тоска, тревога), "Настоящий Диор"
(самый смелый шик).
   Подготовка к показу носила лихорадочный характер. Парикмахеры,
гримеры, модели, помощники, фотографы, ассистенты, техники,
персонал Дома, блюдечки, полные окурков, бриоши и кофе, фрукты и
папье-маше, зажимы, перья, шляпки и сплетни, коробки и
коробочки... Толчея и нервная суматоха. Подготовка к праздникам в
Версале вряд ли сильно отличалась от этого.
   Нас вызвали за четыре часа до события, которое длилось меньше
20 минут.
   И как все исключительное в этом мире, оно кончилось так же
быстро, как фейерверк.
   Так проходил показ, после которого бурлящая толпа повалила к
выходу на бульвары, а в зале, по программе, продолжались другие
показы.
   Я же вместе с группой моделей еще в костюмах Диора - Гальяно
пошла в отель "Ритц", где нас в своих апартаментах ожидала
директриса итальянского "Vogue": нужно было сфотографировать этих
безрассудных дам, одетых по мифу моды.
   В это богатство и великолепие вклинился голод: иные модели
заказали сандвичи и забыли их съесть. Стоявшие в коридоре подносы
с бутербродами заставляли служащих Диора глотать слюну. Двое
суток они не спали, не ели, но запредельная цена сандвичей
(которую им потом приплюсуют) не позволяла служащим к ним
прикоснуться.
   С этой картиной перед глазами (праздник Версальского двора и
голодные служащие) я бежала из отеля "Ритц" (как Золушка после
бала), села в машину и отправилась на аэродром, чтобы вечером
вернуться домой, в Милан. В тот вечер, включая стиральную машину
и убираясь на кухне, я подумала, как важна реальность (делать
покупки, гладить, заниматься хозяйством...) и насколько ирреальна
роскошь. Недели спустя я иногда пытаюсь вообразить, какова же
участь платья - слишком красивого, слишком тяжелого, слишком
богатого, которое было на мне несколько секунд, пока я шла по
слишком скользкой дорожке. Может быть, оно окажется в
каком-нибудь музее?
   Полностью статья публикуется в журнале "Дорогой".
   БЕНЕДЕТТА БАРДЗИНИ.